Вся жизнь как творчество

Источник: Новосибирский государственный университет –

Важный отказ от ответственности находится в нижней части этой статьи.

Максим Козлов — выпускник Факультета естественных наук (ФЕН) НГУ 1984 года. В студенческие годы — лидер ФЕН-клуба, старейшего юмористического клуба университета, которому 3 октября исполнилось 60 лет. На празднование он приехал и согласился встретиться в стенах университета.

Молекулярный биолог, олимпиадник, спортсмен, автор песен, поэт, отец четырёх дочерей. У него три диска песен: про Академгородок и Камчатку, юмористические и серьёзные, и большой цикл песен на стихи Николая Рубцова. Сегодня работает в Москве, в Институте молекулярной биологии имени В. А. Энгельгардта РАН.

В его жизни наука и творчество не противостояли друг другу, а перетекали из одного в другое, как стадии единого большого созидания. Мы говорили о талантах и их смене, об Америке и возвращении, о КВН и ФЕН-клубе, о Пушкине и Бродском, о медицинской химии и о том, почему одни уезжают, а другие остаются.

Глава 1. Творчество как жизненный процесс

— Максим Викторович, у меня много вопросов, но хочется начать с творчества.

— Разве от этого можно отойти? Конечно, нельзя. Бог даёт человеку сразу несколько талантов, и они выстраиваются в последовательность. В детстве легко соображаешь: лучше всех, победитель, олимпиадник, потом физматшкола, университет.

Потом это потихоньку проходит. Параллельно раскрывается другой талант — спорт. Ты становишься спортсменом, тебе нравится играть в футбол. Сборная факультета и университета, пожалуйста. Потом вдруг оказывается, что ты больше всего на свете любишь сочинять песни. И по жизни это самый глубокий талант — сочинение и исполнение песен, стихов.

Но всё имеет конец и начало. Заканчивается это, и оказывается, у тебя ещё не пропал талант к науке. Ты берёшься за тему, которую никто до тебя не поднимал, и начинаешь ее вытаскивать. Здесь достигаешь чего-то. Но оказывается, что и это не главное, а главный талант — создать вокруг себя что-то родное, жизнь, семью. Оказывается, у тебя есть талант и к семейной жизни. И у тебя рождается четверо дочерей. Самой младшей — семь лет сейчас. И вот это такое перетекание. Нельзя сказать, что оно кончилось; оно не кончается, и это нормально.

— Как будто бы это все одно.

— Просто созидаются разные стадии развития тебя как человека. Да и вообще смешно писать стихи в шестьдесят лет, мне кажется, только философские. Но я уже лет двадцать как не пишу ни стихов, ни песен. Скажу по секрету, даже на гитаре не играю больше. У нас шутка есть в семье: жена не любила стихи, и муж начал писать прозу.

Сейчас я пишу воспоминания о научной эмиграции девяностых годов из России в Америку. Поскольку я сам принимал в ней непосредственное участие и являюсь возвращенцем в хорошем смысле этого слова. Мне кажется, та эпоха была очень интересная. Очень много выдающихся людей — и ученых, и просто личностей — уехало туда. Понять, почему так произошло, и рассказать об этом интересно — вот это для меня сейчас самый новый этап творчества. Вот видите, опять выход в космос. Опять совершенно другая среда. И миссия тяжёлая, трудная, и хочется её выполнить.

— То есть вся жизнь как творчество?

— Ну а скучно ведь без этого, правда? Это может быть незаметно, рутинно, но каждый день ты должен сделать хотя бы небольшой шаг в сторону того, что приносит тебе облегчение. Потому что, если ты ничего не создаёшь, то что-то начинает томить. Как там у Пушкина: «И томит меня тоскою однозвучный жизни шум». Чтобы этот «жизненный шум» не томил, надо эту жизнь как-то менять.

Глава 2. Научная эмиграция и возвращение

— Долго вы жили в Америке?

— Я не только там жил, я там и работал. Это длилось с перерывами года четыре-пять. Достаточный срок, чтобы многое понять.

Термин «утечка мозгов» не передаёт сути того времени — это было выкачивание интеллекта в промышленных масштабах. Почему уезжали? Работать здесь в девяностых было трудно — не потому, что не хотелось, а потому, что не на чем — ни реактивов, ни приборов. Люди, которые после университета успели стать профессионалами, не могли взять и обрубить все. Вдруг остановиться и пойти торговать? Невозможно. Они стали уезжать. И там они состоялись. Живут коммунами. Общаются, крестят детей, все праздники отмечают вместе. Вот эта коллизия — «русский» и «нерусский», американец и россиянин — продолжается в поколениях, и решается она по-разному. Это не то, что они отреклись. От этого нельзя отречься: это воспитанием дано, генами. У них очень трудная стезя. Надо, чтобы всё это притёрлось, а это очень трудно. Кто-то проходит это достойно.

— У вас притерлось?

— Нет, я сразу говорил, что вернусь в Россию — себе самому и всем остальным. Когда года через три-четыре надо было пускать корни, открывать счета, оформлять страховки, брать кредиты, я понял: если это сделать, то останусь здесь. Я не смог. Я чувствовал себя чужим. Чувствовал себя приехавшим на всё готовое. Всё несёт налёт чуждости, ты не свой. Я уехал обратно.

Уже через месяц Город основательно придавил его своей чужестью. Запахи улиц и вкус продуктов, труднопереводимые надписи и непонятная речь, и, главное, толпы людей повсюду — всё это беспрерывно напрягало, обманывало и разочаровывало. Благо хоть заблудиться в Городе, разлинованном в тетрадную клетку стритами и авеню, было невозможно. Как-то по дороге на работу, стоя на светофоре в ожидании, когда красный don’t walk сменится на жёлтый walk, Бард придумал грустный каламбур — «Смотрит волком, а говорит welcome». Из книги М. Козлова

— Когда вы вернулись в Россию, вы вернулись к тому самому себе, каким уезжали? Или уже другим?

— Ой, нет, совсем другим. И мне потребовалось почти десять лет, чтобы вернуться в нормальное свое состояние. Спасибо университету: научная база, которая во мне была, помогла.

Вообще университет и Академгородок дали очень многое. Кто я был, когда приехал мальчишкой учиться в физматшколу? Просто победитель областных олимпиад. Мальчишка, который немножко вперёд развился головой, чем сверстники, и лучше соображал на тот момент. В Академгородке гонору поубавилось, когда увидел вокруг действительно гениальных ребят. Стремления, образ жизни, образ мыслей были сформированы крепко за семь лет. После университета я уехал на Камчатку и три года работал вне науки, но всё равно я не мыслил, что останусь вне науки. Я должен был вернуться. И вернулся.

Грачёв Михаил Александрович (академик РАН, 1987-2015 гг. директор Лимнологического института в Иркутске), Царствие ему Небесное, реорганизовывал в то время Лимнологический институт в Иркутске. Я поехал туда. Мы составили костяк новой лаборатории. Кумарев Виктор Прокопьевич — первый человек, который научился «варить» ДНК в микросинтезаторе. В России, да и не только. В мире таких было немного. Он, кстати, потом уехал во Францию и вернулся в Россию, представляете? Мы занимались очень интересными вещами. Оттуда меня уже позвал к себе Мустаев Аркадий Абдуллаевич (молекулярный биолог, выпускник НГУ, профессор Rutgers University). Он тоже вышел из Грачёвской лаборатории — потом уехал в Америку, в Нью-Йорк. Там мы занимались наукой, там я сделал диссертацию, а потом десять лет в основном занимался песнями. Вот это была та стезя. А когда она кончилась, началась опять наука. Спасибо, это всё осталось. Это, слава Богу, никуда не ушло.

Глава 3. Университет, физматшкола, Академгородок

— Можно сказать, что НГУ привил любовь к науке?

— Конечно.

— Это как происходит?

— Это прежде всего среда. Само наличие этой ауры, институтов. Как можно приехать школьником с Камчатки, попасть в Институт ядерной физики и не проникнуться благоговением перед этим? Конечно, нельзя.

Среда — это одноклассники, очень сообразительные, интересные, умные мальчики. Лицеизм, лицейская дружба, братство. Мы до сих пор встречаемся — с фымышатами, с которыми учились. Немного нас, как у Пушкина прямо: «Увы, наш круг час от часу редеет».

И третье, конечно, преподаватели. Войтишек, Биченков — лекторы физматшколы. Они производили на нас впечатление полубогов. Потом уже, в университете, каждый преподаватель оценивался нами по их образцу. От лучших мы брали очень много. Вот эти три составляющие: сам Академгородок, преподаватели и студенты, друзья.

— Вы родом с Камчатки. Почему именно в Новосибирск приехали?

— Физматшкола, банальная олимпиада. Победитель областной — потом собеседования, приглашение в летнюю школу. Там проходил последний этап — зональная, по-моему, Сибирская олимпиада. Мы писали, решали в классах задачки по физике и математике. По результатам почти всех оставляли, так и набирался контингент для университета. Роль школы была эта — подготовка кадров…

— Сейчас многие выпускники ФМШ уезжают в столицы, прямо половина, даже больше.

— Ну, кстати, в наши годы тоже многие уезжали. Когда встал вопрос ехать туда-сюда, мы походили по бывшим москвичам, которые работали здесь. Как сейчас помню, Будкер, сын директора ИЯФа. Он был молекулярный биолог, сказал: «Ребята, да какая разница, где учиться? Главное — как работать будешь. А работать здесь можно точно так же, как и в Москве. Оставайтесь». И мы остались.

Глава 4. КВН, капустники и ФЕН-клуб

— И как в вашей жизни возник КВН?

— Я в КВН не играл. Не КВН, а ФЕН-клуб. У нас были капустники. КВН вырос из капустников. Все звезды КВН — воспитанники факультетских капустников: «Квант», «Контора братьев Дивановых». С факультета естественных наук в команде, по-моему, и не было никого. В восьмидесятые мы все-таки были на третьем месте.

ФЕН-клуб — как младший ребёнок в семье: вечно больной, вечно хворый. То что-то делали, то пропадали. Колебались вокруг старших братьев — «Кванта» и «Дивановых». Главные были «Квант»: капустники физфака в те годы шикарные. Ну а мы — так, с удачными выходами в космос. Иногда получалось.

— Было соперничество?

— Внутреннее — конечно. Наружу не выходило, но чувствовалось: по цене билетов и по тому, как они расходились. Зал Дома ученых нам отдавали целиком. Я три года во всём этом участвовал, был вроде главного музыкального человека. Сочинял песни для капустников, мы их пели. Особенно интересные были финальные.

У меня выходит книга стихов, называется «Незабытое». Туда войдут отрывки из наших песенных программ, сканы билетов тех лет, приглашений. Первая глава — «Альма матер», про университет, с иллюстрациями Бориса Касьянова (художник, работает в Академгородке с 1986 года; автор более 30 персональных выставок, известен картинами с кошками и городскими пейзажами Академгородка). Даже автограф одной песни мне прислали, написанный моей рукой сорок с чем-то лет назад.

— То есть раз в год готовили программы.

— Да, раз в год, на майские праздники. В лучший год сделали новогоднее представление — пьесу «Рождество у Фрэнсиса Клаба». По мотивам квазиполитической жизни вокруг ФЕН-клуба. Иногда возникали трудности: мне помнится, цензура была со стороны деканата. Перед капустником нас собирала замдекана Бельченко Людмила Анатольевна, приводила с собой знающих людей с хорошим вкусом. Они прослушивали и говорили: «Ну, знаете, вот это…». Как сейчас бы сказали, зашквар. «Нет, это слишком. Это непрофессионально. Это по-детски.» Употреблялись все средства, чтобы ненужное не вышло наружу. И правильно. Вытаскивать общежитскую бытовуху на сцену Дома ученых не надо.

Хорошо КВНщики придумали номенклатуру шуток. По этой номенклатуре это называется ДР — домашняя радость. То есть когда интересно только тем, кто шутит, а публике неинтересно совсем.

— Какие еще есть категории в этой номенклатуре?

— Есть шутки, которые живут одну секунду, именно в атмосфере. И убойные шутки, качественные, которые будут понятны, которые войдут сразу в уши и в души.

— А трудно было на ФЕНе учиться?

— Есть гениальная шутка с капустника «Кванта». «А тяжело на физфаке учиться? — Если учиться — тяжело».

— А то, что вы КВНщик, помогало в учебе?

— Нет, не помогало. Наоборот, преподаватели могли сказать с иронией: «Не выучили? А, ну мы же в КВН играем». Мы же на телевидении не выступали, мы не были всероссийски известными, как потом Дуда (Владимир Дуда — выпускник мехмата НГУ, капитан команды КВН НГУ, трёхкратный чемпион Высшей лиги КВН).

— Чему вас КВН научил?

— КВН — во многом это были понты. Мы хотели себя показать, старались произвести впечатление, только облекалось это в театральную, песенную форму. Самое ценное, что осталось, — дружба и умение работать в коллективе: слышать друг друга, принимать коллегиальные решения. Это трудно в творчестве, потому что каждый же автор, каждый же гений.

— А когда начали песни писаться?

— На первом курсе, в конце. Алтай, Черга, посёлок. Практика, мы жили в палатках. Луна, горы, шум ручья. Все молодые, все красивые. Никакой учёбы. Сам Бог просто велел.

В музыке я самоучка. Одно высшее музыкальное образование с сестрой на двоих: она училась, я слушал. Потом она поступила в Новосибирскую консерваторию, на вокал, к Мясниковой. Она пела, я снова слушал. Всё музыкальное образование прошёл ушами. Ну и природное что-то есть: отец очень любил петь. Так что мне было несложно. На гитаре тоже сам научился потихоньку. К пятому курсу стало хорошо получаться. Лет до сорока играл.

Глава 5. «Наука начинается с веры». Наука, литература и творчество

— В Америке вы работали с разными людьми, которые в разных местах учились. Правда, что российское образование очень хорошее?

— Да. Там работали самые лучшие. Из МГУ и МФТИ было много людей и из Новосибирского университета. Из других университетов гораздо меньше.

— А выпускники НГУ — есть что-то, что их отличает?

— У нас в НГУ атмосфера была искренняя, мало официоза было. Ну и хорошее образование, да. Ещё важная черта. Выпускники НГУ были заточены на науку. На интерес и удовольствие от науки, от работы, от плодов. Не открою секрета, люди в науке делятся на собственно ученых и на функционеров. В Новосибирске больше первых, увлечённых. Бывают гениальные люди, у которых первое и второе совпадает: и полны идей, и умеют организовать вокруг себя процесс. Из моих близких друзей Слава Емельянов такой был (Вячеслав Алексеевич Емельянов — доктор химических наук, доцент, заместитель декана Факультета естественных наук НГУ (куратор по направлению «Химия») и ведущий научный сотрудник Института неорганической химии им. А. В. Николаева СО РАН). Он и умница, и работоспособный, и умел видеть широко. Олимпиадное движение возглавлял, даже сам задачи составлял по химии.

Люди, заточенные на науку, они на пиар не заточены, ну никак. Это не плюс, особенно сейчас, когда мы декларируем грантовую систему. А что такое грантовая система? Это баллы, публикации, гранты, самореклама невольная. Когда пишешь предполагаемые результаты… Что ты делаешь? Ты сам себя хвалишь.

— Не всем это легко дается.

— Ну, мы же ученые. Пускай вспоминают литературу, как там у Пушкина? «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!»

— Какое у вас любимое литературное произведение? Вы постоянно цитируете Пушкина.

— Пушкин да, обязательно. У меня в книге есть семнадцать строф про Женьку Онегина — студента НГУ.

Сбылись родителей надежды —
Набрал Евгений нужный балл,
И вот из прежнего невежды
Студентом вдруг в Сибири стал.
Новосибирск — России слава,
Где светлых гениев орава
Науку двигает вперед,
Уж тридцать лет из года в год.
Где первый колышек воткнули,
Где был пунктир лишь нанесен,
Там институты с двух сторон
Стоят в почётном карауле,
И снизу вверх в грядущий век
Течёт Лаврентьева проспект.

Из книги «Незабытое»

Лермонтова тоже люблю. Вообще люблю всё, что трогает. У меня есть свой ряд гениев.

Гения два в русской прозе в двадцатом веке, я считаю. Шолохов и Булгаков — по свободе, по глубине и по мощи. Остальные все большие талантливые. И военные ребята, которые прошли войну особенно, но у них специфический материал. Их трудно сравнивать. Они брали темы, о чем нельзя спокойно читать. А из поэтов это Рубцов и Бродский. Я, кстати, в Нью-Йорке был на выступлениях Бродского. Он там жил в это время. И на его похоронах был. Вот если бы он умер в Питере, представляете, что бы это было? Прощание с Бродским. Какие бы очереди стояли. А что было в Нью-Йорке? Пусто. Little Italy. Стоит его роскошный гроб в белых хризантемах. На первом ряду сидят друзья, которые приехали из Америки, из России. Несколько человек, и все, зал пустой. Хотя ведь Нобелевский лауреат, а все равно был не нужен. Его на концерте даже спросили: «Вы пишете стихи на заказ?» Он говорит: «Не знаю. Никто не заказывал».

— Насколько наука связана с творчеством?

— Наука с творчеством. Да, связаны. Самое главное в творчестве для меня — это погруженность. Когда ты начинаешь что-то писать, в тебе что-то начинает звучать. Ты подыскиваешь правильное слово, правильную строку, хорошую рифму, какой-то ход неожиданный. И в тебе идет внутренняя работа. Ты не можешь из этого выпасть. Это мучительный процесс. А потом такое облегчение, когда нашёл то, что тебя удовлетворяет. Может быть, это погружение скорее. Ты погрузился, и надо замкнуть какие-то циклы, которые крутятся в голове.

В науке то же самое. Наука начинается с веры. Ты поверил в какую-то свою идею, что это может сработать. И эта погружённость на какое-то время тебя захватывает. А потом надо опубликовать, удостовериться, ответить рецензентам, взять и сказать: «Вот, я ж говорил, это правда».

— А что самое классное в науке — процесс или результат?

— Да все классно. Человек должен и процесс любить, и результат. Уметь пользоваться. «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». Должно быть и то, и то. Когда ты открываешь сайт и видишь: там сослались, там тысяча просмотров. Не зря. С возрастом это сильнее даже нужно. Потому что, когда молодой, не задумываешься, что там впереди — много всего. А с возрастом хочется зримого доказательства, что не зря это было сделано.

— Получается, наука не отпускает всё время?

— Наука осталась главной. Что-то умеешь и в стихах, что-то получается в прозе, но профессионал я только в науке.

— Чем вы занимаетесь сейчас?

— Медицинской химией. Мы создаем ингибиторы человеческих ферментов, в частности гистондеацетилаз. Это ферменты, которые регулируют уровень ацетилирования гистонов и других важнейших белков. Они являются эпигенетическими регуляторами: заставляют гены либо замолкать, либо работать. Практически вслепую, методом подбора, мы ищем молекулы, которые заставляют молчать вредные гены и работать полезные. Активируют терапевтически ценные процессы. Либо заставляют замолчать пагубные процессы, которые происходят при вирусных инфекциях или при раковых заболеваниях.

Это настолько тонкая механика, что предсказать результат практически невозможно. Тысячи людей по всему миру этим занимаются. Тут берут количеством, большими данными (Big Data). Всего пять лекарств из этого класса соединений противораковых, и может быть пара ещё для других болезней. Сейчас ещё одно направление — комбинирование двух разных лекарств в одну молекулу. Гибридные ингибиторы. Это облегчает подбор стратегии лечения. Химия, нацеленная на медицину. Мы их синтезируем, проверяем, сотрудничаем с людьми, которые делают докинг: вносят в компьютер молекулу и белок, смотрят контакты, ранжируют вероятность хорошего связывания.

— Но и творчество не кончается?

— Да. Я когда-то в двухтысячных выступал на вологодском радио, и там была ведущая. Мы говорили про Николая Рубцова, почти весь диск моих песен на его стихи прослушали. Я видел, как у человека просто лицо меняется, пробуждение происходит. Она спрашивает: «А вы что, правда, считаете, что всё будет хорошо?» А ей лет двадцать или двадцать пять. Я говорю: «Да, конечно, что вы, тысячу лет Россия простояла и еще тысячу простоит». И она мне поверила, и я верю, и пока оно так и происходит.

Примите к сведению; Эта информация является необработанным контентом, полученным непосредственно от источника информации. Она представляет собой точный отчет о том, что утверждает источник, и не обязательно отражает позицию MIL-OSI или ее клиентов.